По утрам в прорезях его глаз распускаются васильки. И он, небрежно смахнув ладонью утреннюю росу, сбрасывает тяжелый черный бархат с зеркал, чтобы тысячи ярких льдинок сверкали в такт его неторопливым шагам и внимали кажому звуку, слетающему с пересохших губ. А затем осторожно освобождает рассветные проблески света, заключенные в темницу синих габардиновых штор, чтобы Учитель смог увидеть всю его, воистину безграничную, власть...
А вечером в прорезях его глаз распускаются фиалки. И он, улыбаясь левым уголком губ, заботливо накрывает черным бархатом ночи светящиеся зеркала и безжалостно разбивает потухшие- чтобы тысячи огоньков, не мигая, смотрели в бездонные провалы его пустых глазниц и тысячи осколочных отражений восторженно шептали:
-Ave, Asmodeo, morituri te salutant...
А затем с обреченной нежностью заключает закатные отблески света в объятия габардиновых штор, чтобы Учитель не смог увидеть, отчего по утрам на васильках роса.